Театр и смысл (или - Театр и жизнь; или - Жизнь - театр)
Театр и смысл
Оформленной идеей (жизнь – театр) мы обязаны Шекспиру, хотя, несомненно, он не первый вспахал эту целину. Только вот – неожиданному Шекспиру. В его пьесах немало подходящих для этой формулы мест. Увы, все они были отвергнуты, а формула неожиданно подарена погибающему Макбету, произносящему в V акте личной трагедии следующее:
Life's but a walking shadow, a poor player,
That struts and frets his hour upon the stage,
And then is heard no more. It is a tale
Told by an idiot, full of sound and fury,
Signifying nothing.
(Macbeth Act 5, scene 5, 19–28)
Раз пишу по-русски, обязан дать перевод. Лучше бы, готовенький. Только, как водится, знаменитые переводы кошмарны. Имеют мало общего с оригиналом. И, вдобавок, концептуальны.
Вот, например, Лозинский:
Жизнь – ускользающая тень, фигляр,
Который час кривляется на сцене
И навсегда смолкает; это – повесть,
Рассказанная дураком, где много
И шума и страстей, но смысла нет.
А вот Запашный:
Жизнь — это только тень, комедиант,
Паясничавший полчаса на сцене
И тут же позабытый; это повесть,
Которую пересказал дурак:
В ней много слов и страсти, нет лишь смысла.
Вот Пастернак:
Жизнь только тень, она актер на сцене.
Сыграл свой час, побегал, пошумел,
и был таков. Жизнь – сказка в пересказе
глупца. Она полна трескучих слов
и ничего не значит.
Все трое – халтурщики. Ибо (1) жизнь – не тень, не только тень и не ускользающая тень, а движущаяся тень, призрак, отнюдь не неуловимый – просто живущий по своим, призрачным законам; (2) именно, по законам театра, только бедного и не пользующегося успехом; она – незадачливый актер, однако, знающий свою работу; он, быть может, фигляр, но не кривляющийся на сцене, не паясничающий (тем более, полчаса, а не обозначенный и оплаченный час), во всяком случае, далеко не только паясничающий комедиант; еще обиднее – «побегал, пошумел» Пастернака, игнорировавшее то обстоятельство, что автор четко охарактеризовал сценический жанр; (3) хуже всего – авторство пьесы напрасно приписано дураку или глупцу; (4) произведение якобы полно «шума и страстей» (еще хуже – «и шума, и страстей» – пощечина Шекспиру), «слов и страсти», а то и просто «трескучих слов».
Сейчас самое время заподозрить меня в попытке просунуть собственный перевод, но в нем, по счастью, нет необходимости. Россия богата талантами. Перевод, сделанный в 20-х годах ХХ века Анной Дмитриевной Радловой не только умен и правилен, но и в сто раз красивее. На него и обопремся. Прежде всего, однако, обосную.
Жизнь – тень бегущая; актер несчастный,
Что час свой чванится, горит на сцене, –
И вот уж он умолк навек; рассказ,
Рассказанный кретином с пылом, с шумом,
Но ничего не значащий.
Во-первых – «тень бегущая» (a walking shadow). Лучше бы «шагающая», как экскаватор, но не принципиально. Во-вторых, «актер несчастный» (a poor player). В-третьих, абсолютно гениальное, как у Шекспира, «что час свой чванится, горит на сцене», об этом ниже. В-четвертых, точно опознанный, совершенно необходимый «кретин». В-пятых, «с пылом, с шумом». В 20-е годы это, в отличие от «трескучих слов», честно могло сойти за «шум и ярость», только порядок обратный. Ведь все иные версии стали невозможны только после осмысления фолкнеровского романа. Но его роман «Шум и ярость», «sound and fury», обретшие, наконец, определенные артикли, вышел лишь в 1929 году, а его русское осмысление происходило гораздо позже, в шестидесятые и далее.
Так что, располагая переводом Радловой, я могу не очень-то стараться. Ох, неспроста К.И. Чуковский, личность довольно пустая, обвинил Радлову (если верить девушке «Вики») «во всестороннем огрублении произведений», которые она переводила. Человеку, понимавшему и уважавшему Шекспира, не нашлось места среди переводчиков, адаптировавших его для читателей «от двух до пяти», превращавших великого греховодника в Эдуарда Асадова. Сходным образом они препарировали и других – что Данте, что Вийона. Да ведь это же комплимент!
Итак, что же такое жизнь, та, которая шекспировский театр?
Шагающая тень. В каком смысле «тень»? Ровно в том, в котором она «актер». Попросту, актер живет на маленькой сцене, а не в большом зале. Или на большой сцене, а не в маленьком зале. Главное, не в зале. Не там, где мы переживаем наши боли и радости, мнимые – но хлеще любых сценических. Она видима и (как сейчас станет ясно) слышима – но неощутима. Мы и жизнь находимся в параллельных пространствах, которым тактильно, физически, сексуально не сойтись.
Но это только начало. Шекспир и Радлова (не случайно – театральные работники) ясно высказались в профессиональном, сценическом плане, опущенном прочими переводчиками. Жизнь – именно шекспировский театр, не какой-нибудь другой. Шекспир, как всегда, высказался жестко ясно: «That struts and frets his hour upon the stage». В прошлом веке вышла даже книга с этим названием. Все больше о театре.
«Strut» – «ходить с важным, напыщенным видом», «важная или неестественная походка», «медленный танец со сложными движениями», «нести, поддерживать, подпирать». В моем пока несуществующем переводе для «strut» была заготовка: «выступает, будто пава». Пава – это, ясное дело, павлин.
«Fret» – «беспокоиться, волноваться, раздражаться». В нашем плане – суетиться. Нечто совершенно обратное «strut».
Вдобавок, наш «poor», «несчастный» или «бедный», актер – не «actor», а «player», то есть скорее игрок, клоун, жонглер или акробат (может быть, даже фигляр, как у Лозинского, только это слово – ругательное, хотя нет нужды в негативной характеристике), чем классический актер. В общем, не Лоуренс Оливье.
Иными словами, он то пава, то петух.
Таким образом, жизнь – не просто театр, а театр определенного жанра, театр, построенный на противоположностях. Феллини заподозрил бы цирк. Театр, не чуждый грубости, зато чуждый ибсеновской эмоциональной никчемности, как замечательно подметила А.Радлова: «Час свой чванится, горит на сцене». То чванится, то горит. Именно так .
Далее – далее Шекспир, огульно отрицаемый Чуковским. Грубый, вульгарный Шекспир. «Рассказ, рассказанный». Жуткая тавтология, не правда ли? Недостаток литературного мастерства? Только у кого? У Шекспира или у Радловой? А может быть, просто дань гению? Ведь именно так в оригинале: «A tale told». Масло масляное. Лозинский со товарищи изящно поправили: «повесть, рассказанная», «повесть, пересказанная»; у Пастернака получше: «сказка в пересказе», только вот – чересчур красиво. Не надо Шекспиру красивостей.
Случайно ли Шекспир пошел на такое? Нет, конечно. Ибо налицо не просто «рассказ, рассказанный», а «рассказ, рассказанный кретином». Именно кретином! Это самый точный перевод старинного «idiot», ибо традиционное «fool» означало бы скорее «шут», то есть «дурак-актер», «умный дурак», «клоун» – нежели обычное «дурак». Шекспир не шута имел в виду, а слабоумного, олигофрена. Шут такую историю, «масло масляное», не расскажет. Только природный кретин.
Что еще кретин может рассказать?
Осталось выяснить, чем «полон» (тут Пастернак прав) рассказ кретина. «Full of sound and fury». Что это? Возможностей, собственно, две. Первая просто напрашивается – театральной пиротехникой. Ибо не было и нет нужды объяснять, что такое «sound». Ну, а «fury» – прежде всего, античная фурия, театральное божество мщения, героиня всевозможных прологов и эпилогов, а заодно «intense, disordered, and often destructive rage» – особенно на сцене. Другая возможность (опираемся, опять-таки, на «sound») – море, самый «шум» которого бесценен и целебен, а «ярость» – завязка и развязка замечательных сюжетов. Вспомним хоть «Бурю».
Еще вернее – и то, и другое вместе. Море в театре.
Поэтому свидетельство Фолкнера ошеломляет.
Мало того, что он грубо, как А.Радлова, позаимствовал у Шекспира «кретина» и заставил его «рассказывать рассказ», который не понимает. Да его и понять невозможно – сцена для зрителя непознаваема. Рассказ грубый, опять-таки, как у Радловой. Театральный – в том смысле, что происходит на сцене, а не где-нибудь еще. Ну, и море. То самое, далекое, которого нет в сухопутном романе, как нет его на театральной сцене – только оно все равно шумит и ярится. Поэтому «шум и ярость», а не «слова и страсти».
Слушайте шагающую тень – море в «Шуме и ярости» Фолкнера:
«Стоило мне представить тот виргинский можжевельник, и казалось – слышу шепоты и всплески, чую толчки горячей крови в одичалом неукрытом теле, вижу – на красном фоне век – стадо на волю пущенных свиней, спарено кидающихся в море».
«Блестит вода, играет, будто дышит, и плот покачивается, как будто дышит тоже, и обломки к морю плывут полупогруженно – на мирный сон в морские пещеры и гроты».
«Я продал луг за право смерти в Гарвардском Кэдди говорила в пещерах и гротах морских им мирно крошиться колеблемым донным теченьем Гарвардский университет звучит ведь так утонченно сорок акров не столь уж высокая цена за красивый звук. Красивый мертвый звук».
Если это не с шекспировской сцены – я ваша бабушка.
С некоторым опозданием – к чему это написано? Если не шума ради, то чтобы посмеяться над шекспировской проблемой. Другой проблемой. Проблемой авторства, черт его побери.
Я, честно говоря, не знаю, кто написал пьесы, переведенные Пастернаком и Лозинским (одобренные Чуковским). Кто-то небесталанный, но не настоящий. Аристократ с университетским образованием? Пожалуйста. Коллектив либертенов? Ради бога. Королева Елизавета? Сколько угодно. Но только не тот, кто написал оригиналы. Не тот, кого переводили мы с А.Д. Не тот, у кого театр – это «a poor player struts and frets his hour upon the stage». Тот, для кого театр – жизнь, ремесло, а не увлечение. Для кого «sound and fury» – не иносказания. Особенно «sound».
Не знаю, какую фамилию – и какие псевдонимы – он носил. Полагаю, вместе с тем, что его реальные титулы не были дворянскими. В отличие от сценических.
Не сомневаюсь, что, в отличие от большинства аристократов, он, по крайней мере, в конце жизни, был состоятельным человеком. Как и другой профи – Мольер.
Для иллюстрации довольно завещания со второй по качеству кроватью. Его точно написал литературный гений. Едва ли Френсис Бэкон. Думаю, тот же самый, кто сочинил «Гамлета» и «Лира». Откуда взяться второму?
Взять свои слова обратно и попробовать перевести? ОК, но с обязательной цитатой из А.Д…
Life's but a walking shadow, a poor player, Жизнь – пляшущая тень, убогий комик,
That struts and frets his hour upon the stage, Что час шагает, прыгает по сцене,
And then is heard no more. It is a tale И затихает в миг. Она – рассказ,
Told by an idiot, full of sound and fury, Рассказанный кретином, шум и ярость,
Signifying nothing. А смысла – ни а грош.
Макбету, впрочем, подходит.
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.1){kind=small}
eterman's journal
