Начать следует, видимо, с отношения Бродского к империям, хотя, как мы увидим дальше, не в нем счастье.

Что такое империя? Это мультинациональное инклюзивное (в плане национальной самоидендификации) государство, не являющееся при этом мультикультурным. Америка, но не Швейцария. Россия, но не Израиль. Китай, но не Япония – даже с колониями.

Не стоит обольщаться: даже если вовсе забыть об актуальной политике, Бродский оказывается крутым фанатом – только не одной конкретной империи, а всех империй сразу (на мой взгляд, признак дурного вкуса, но некоторые считают иначе). Более всего империи идеальной, то есть Римской. Но также и Поднебесной, Мексиканской, Византийской, Британской, Киевской, Татарской, Российской и Американской (список неполный, да и с определением он не всегда в ладах). Сходным образом Гете увлекался халифатом и державой Тамерлана, а Кольридж – Чингис-ханом и его внуком Кобулаем (Хубилаем), первым монгольским императором Китая.

Это обстоятельство легко иллюстриркется яркими цитатами. Римских цитат (хотел сказать: из принципа не привожу – им несть числа, но вот –) приведу только одну, раннюю, 1968 года:

И я, писатель, повидавший свет,

пересекавший на осле экватор,

смотрю в окно на спящие холмы

и думаю о сходстве наших бед:

его не хочет видеть Император,

меня – мой сын и Цинтия. И мы,

мы здесь и сгинем.

Здесь – это в далекой римской провинции. В Паланге.

Вот другие примеры, куда более заслуживающие внимания:

Узнаю этот ветер, налетающий на траву,

под него ложащуюся, точно под татарву.

Узнаю этот лист, в придорожную грязь

падающий, как обагренный князь…

И, глаза закатывая к потолку,

я не слово о номер забыл говорю полку,

но кайсацкое имя язык во рту

шевелит в ночи, как ярлык в Орду.

*

Пограничной водой наливается куст,

и трава прикордонная жжется.

И боится солдат святотатственных чувств,

И поэт этих чувств бережется…

Да в тени междуцарствий елозят кусты

и в соседнюю рвутся державу.

И с полей мазовецких журавли темноты

непрерывно летят на Варшаву.

*

…Видимо, в наших венах

недостаточно извести. "В нашей семье, – волнуясь,

ты бы вставила, – не было ни военных,

ни великих мыслителей". Правильно: невским струям

отраженье еще одной вещи невыносимо.

Где там матери и ее кастрюлям

уцелеть в перспективе, удлиняемой жизнью сына!

*

минарет шалфея, в момент наклона –

травяная копия Вавилона,

зеленая версия Третьеримска!

где вправо сворачиваешь без риска…

…И в глазных орбитах –

остановившееся, как Атилла

перед мятым щитом, светило…

*

И я иногда объясняю сыну

богдыхана природу звезд, а он отпускает шутки.

Это письмо от твоей, возлюбленный, Дикой Утки

писано тушью на рисовой тонкой бумаге, что дала мне императрица.

Почему-то вокруг все больше бумаги, все меньше риса…

… Ветер несет нас на Запад, как желтые семена

из лопнувшего стручка, – туда, где стоит Стена.

На фоне ее человек уродлив и страшен, как иероглиф,

как любые другие неразборчивые письмена.

*

Лучше плыть пароходом, качающимся на волне,

участвуя в географии, в голубизне, а не

только в истории – этой коросте суши.

Лучше Гренландию пересекать, скрипя

лыжами, оставляя после себя

айсберги и тюленьи туши.

Алфавит не даст позабыть тебе

цель твоего путешествия – точку "Б".

Там вороне не сделаться вороном, как ни каркай;

слышен лай дворняг, рожь заглушил сорняк;

там, как над шкуркой зверька скорняк,

офицеры Генштаба орудуют над порыжевшей картой.

*

Я хотел бы жить, Фортунатус, в городе, где река

высовывалась бы из-под моста, как из рукава – рука,

и чтоб она впадала в залив, растопырив пальцы,

как Шопен, никому не показывавший кулака…

Чтобы там была Опера, и чтоб в ней ветеран-

тенор исправно пел арию Марио по вечерам;

чтоб Тиран ему аплодировал в ложе, а я в партере

бормотал бы, сжав зубы от ненависти: "баран".

Я бы вплетал свой голос в общий звериный вой

там, где нога продолжает начатое головой.

Изо всех законов, изданных Хаммурапи,

самые главные – пенальти и угловой.

И там были бы памятники. Я бы знал имена

не только бронзовых всадников, всунувших в стремена

истории свою ногу, но и ихних четвероногих,

учитывая отпечаток, оставленный ими на…

И когда бы меня схватили в итоге за шпионаж,

подрывную активность, бродяжничество, менаж-

а-труа, и толпа бы, беснуясь вокруг, кричала,

тыча в меня натруженными указательными: "Не наш!" –

я бы втайне был счастлив, шепча про себя: "Смотри,

это твой шанс узнать, как выглядит изнутри

то, на что ты так долго глядел снаружи;

запоминай же подробности, восклицая "Vive la Patrie!"

*

да лежится тебе, как в большом оренбургском платке,

в нашей бурой земле, местных труб проходимцу и дыма,

понимавшему жизнь, как пчела на горячем цветке,

и замерзшему насмерть в параднике Третьего Рима.

*

Потому что искусство поэзии требует слов,

я – один из глухих, облысевших, угрюмых послов

второсортной державы, связавшейся с этой, –

не желая насиловать собственный мозг,

сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск

за вечерней газетой…

Этот край недвижим. Представляя объем валовой

чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,

вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.

Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.

Даже стулья плетеные держатся здесь

на болтах и на гайках…

То ли карту Европы украли агенты властей,

то ль пятерка шестых остающихся в мире частей

чересчур далека. То ли некая добрая фея

надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.

Сам себе наливаю кагор – не кричать же слугу –

да чешу котофея...

Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те

времена, неспособные в общей своей слепоте

отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.

Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.

Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,

чтоб спросить с тебя, Рюрик.

*

Вижу колонны замерших внуков,

гроб на лафете, лошади круп.

Ветер сюда не доносит мне звуков

русских военных плачущих труб.

Вижу в регалии убранный труп:

в смерть уезжает пламенный Жуков.

Воин, пред коим многие пали

стены, хоть меч был вражьих тупей,

блеском маневра о Ганнибале

напоминавший средь волжских степей.

Кончивший дни свои глухо, в опале,

как Велизарий или Помпей.

*

Прекрасная и нищая страна.

На Западе и на Востоке — пляжи

двух океанов. Посредине — горы,

леса, известняковые равнины

и хижины крестьян. На Юге — джунгли

с руинами великих пирамид.

На Севере — плантации, ковбои,

переходящие невольно в США.

Что позволяет перейти к торговле.

Это самая малость. Примеры выбраны по забавным, не совсем нерелевантным принципам, обсуждать которые я в данный момент не стану. Империи с их красивостями одна за одной прорисовываются через стихотворное кружево. Любопытно, что Бродский позволял себе осознанные исторические сбои, резонно полагаясь на их звучание. Так, он прекрасно знал, что Помпей, в отличие от Жукова и Велизария, не умер глухо, в опале, а был предательски убит в Египте вскоре после поражения при Фарсале – но какая разница?

М.К., в числе других, утверждал, почти цитируя самого поэта:

«По-видимому, Бродский не видит большой разницы между демократиями и тоталитарными государствами, так как везде есть власть имущие и безвластные. Переезд из СССР в США – это для него лишь «перемена империи»».

Нечто подобное, только интереснее, писал А.И.Солженицын:

«Запад! Запад Бродскому люб – и не только потому, что в нём господствует Нравственный Абсолют, и не только потому, что он основан на индивидуальности и приоритете частной жизни; хотя в приверженности к демократии Бродского не упрекнёшь: ни в чём не проявлена. Тут у него весьма глубокая правильная мысль: демократия несовместима ни с каким монотеизмом, в том числе и с христианским. “Демократическое государство есть на самом деле историческое торжество идолопоклонства [политеизма] над Христианством”. Но в язычестве ему отвратны человеческие жертвоприношения. Нет, пожалуй, “лучше жерла / единорогов Кортеса, чем эта жертва”. И, по его мнению, неправильно, что “главным / злом признано вторжение испанцев / и варварское разрушение древней / цивилизации ацтеков. Это / суть местный комплекс Золотой Орды”. Ну вот, мы и замкнулись, опять на Орде…

Мысли, признаться, никак не демократические, а элитарные. Но сколькие и демократы остаются таковыми лишь до той черты, пока не коснутся их индивидуальных прав.

А Бродский – он никогда и не присягал демократии. Он был всегда – элитарист, так и говорил откровенно. Он – органический одиночка».

Запомним это «органический одиночка» – оно нам еще пригодится.