eterman (![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} eterman) wrote,@ 2009-09-01 13:00:00 |
|
Зимняя кампания 1991 года (4)
4
Помните «органического одиночку» у АИС? Этот одиночка может увлекаться империями, но ему самому империя ни к чему, поскольку гражданин (да и патриот) он никакой. Но если Бродский не был патриотом Российской империи, откуда, все-таки, наезд на Украину?
Ответ на самом деле совсем прост. Самое забавное, он даже не нов. В содержательном плане он был сформулирован годами раньше, еще до распада СССР, но внимания на него никто не обратил.
Давайте заглянем в Нобелевскую лекцию Бродского, в которой он обнародовал нечто вроде собственной философско-эстетической теории.
Вот релевантная выжимка из нее. Цитирую:
«Будучи наиболее древней… формой частного предпринимательства, [искусство] вольно или невольно поощряет в человеке… его ощущение индивидуальности, уникальности, отдельности – превращая его из общественного животного в личность. Многое можно разделить: хлеб, ложе, убеждения, возлюбленную – но не стихотворение, скажем, Райнера Марии Рильке... За это-то и недолюбливают искусство… ревнители всеобщего блага, повелители масс, глашатаи исторической необходимости. Ибо там, где прошло искусство… они обнаруживают на месте ожидаемого согласия и единодушия – равнодушие и разноголосие, на месте решимости к действию – невнимание и брезгливость…
Язык и, думается, литература – вещи более древние, неизбежные, долговечные, чем любая форма общественной организации. Негодование, ирония или безразличие, выражаемое литературой по отношению к государству, есть… реакция постоянного, лучше сказать – бесконечного, по отношению к временному, ограниченному. По крайней мере, до тех пор пока государство позволяет себе вмешиваться в дела литературы, литература имеет право вмешиваться в дела государства. Политическая система, форма общественного устройства, как всякая система вообще, есть, по определению, форма прошедшего времени, пытающаяся навязать себя настоящему (а зачастую и будущему)…
Философия государства, его этика, не говоря уже о его эстетике – всегда "вчера"; язык, литература – всегда "сегодня" и часто… даже и "завтра"... Искусство вообще и литература в частности тем и замечательно, тем и отличается от жизни, что всегда бежит повторения... Вот почему оно часто оказывается… впереди истории…
На сегодняшний день чрезвычайно распространено утверждение, будто писатель, поэт в особенности, должен пользоваться в своих произведениях языком улицы, языком толпы. При всей своей кажущейся демократичности… утверждение это вздорно и представляет собой попытку подчинить искусство, в данном случае литературу, истории. Только если мы решили, что "сапиенсу" пора остановиться в своем развитии, литературе следует говорить на языке народа. В противном случае народу следует говорить на языке литературы. Всякая новая эстетическая реальность уточняет для человека реальность этическую. Ибо эстетика – мать этики; понятие "хорошо" и "плохо" – понятия прежде всего эстетические, предваряющие категории "добра" и "зла". В этике не "все позволено" потому, что в эстетике не "все позволено", потому что количество цветов в спектре ограничено…
…Человек со вкусом… менее восприимчив к повторам и ритмическим заклинаниям, свойственным любой форме политической демагогии. Дело не столько в том, что добродетель не является гарантией шедевра, сколько в том, что зло, особенно политическое, всегда плохой стилист. Чем богаче эстетический опыт индивидуума, чем тверже его вкус, тем четче его нравственный выбор, тем он свободнее – хотя, возможно, и не счастливее.
Именно в этом, скорее прикладном, чем платоническом смысле следует понимать замечание Достоевского, что "красота спасет мир", или высказывание Мэтью Арнольда, что "нас спасет поэзия"… В антропологическом смысле… человек является существом эстетическим прежде, чем этическим. Искусство поэтому… не побочный продукт видового развития, а ровно наоборот. Если тем, что отличает нас от прочих представителей животного царства, является речь, то литература, и в частности, поэзия, будучи высшей формой словесности, представляет собою, грубо говоря, нашу видовую цель.
Я далек от идеи поголовного обучения стихосложению и композиции; тем не менее, подразделение людей на интеллигенцию и всех остальных представляется мне неприемлемым. В нравственном отношении подразделение это подобно подразделению общества на богатых и нищих; но, если для существования социального неравенства еще мыслимы какие-то чисто физические, материальные обоснования, для неравенства интеллектуального они немыслимы. В чем-чем, а в этом смысле равенство нам гарантировано от природы…
Существование литературы подразумевает существование на уровне литературы – и не только нравственно, но и лексически. Если музыкальное произведение еще оставляет человеку возможность выбора между пассивной ролью слушателя и активной исполнителя, произведение литературы… обрекает его на роль только исполнителя…
По чьему бы образу и подобию мы не были созданы, нас уже пять миллиардов, и другого будущего, кроме очерченного искусством, у человека нет. В противоположном случае нас ожидает прошлое…
Я… не сомневаюсь, что, выбирай мы наших властителей на основании их читательского опыта, а не основании их политических программ, на земле было бы меньше горя. Мне думается, что потенциального властителя наших судеб следовало бы спрашивать прежде всего не о том, как он представляет себе курс иностранной политики, а о том, как он относится к Стендалю, Диккенсу, Достоевскому…
Потому что не может быть законов, защищающих нас от самих себя, ни один уголовный кодекс не предусматривает наказаний за преступления против литературы. И среди преступлений этих наиболее тяжким является не цензурные ограничения и т. п., не предание книг костру. Существует преступление более тяжкое – пренебрежение книгами, их не-чтение. За преступление это человек расплачивается всей своей жизнью: если же преступление это совершает нация – она платит за это своей историей…
…Я полагаю, что для человека, начитавшегося Диккенса, выстрелить в себе подобного во имя какой бы то ни было идеи затруднительнее, чем для человека, Диккенса не читавшего. И я говорю именно о чтении Диккенса, Стендаля, Достоевского, Флобера, Бальзака, Мелвилла и т.д., т.е. литературы, а не о грамотности, не об образовании. Грамотный-то, образованный-то человек вполне может, тот или иной политический трактат прочтя, убить себе подобного и даже испытать при этом восторг убеждения…
…Я хотел бы добавить, что русский опыт было бы разумно рассматривать как предостережение хотя бы уже потому, что социальная структура Запада… до сих пор аналогична тому, что существовало в России до 1917 года. (Именно этим, между прочим, объясняется популярность русского психологического романа XIX века на Западе и сравнительный неуспех современной русской прозы...) Одних только политических партий… накануне октябрьского переворота 1917 года в России существовало уж никак не меньше, чем существует сегодня в США или Великобритании. Иными словами, человек бесстрастный мог бы заметить, что в определенном смысле XIX век на Западе еще продолжается...
Тот факт, что не все прервалось, – по крайней мере в России, – есть в немалой мере заслуга моего поколения... И тот факт, что я стою здесь сегодня, есть признание заслуг этого поколения перед… мировой культурой. Оглядываясь назад, я могу сказать, что мы начинали на… пугающем своей опустошенностью месте, и что скорей интуитивно, чем сознательно, мы стремились именно к воссозданию эффекта непрерывности культуры, к восстановлению ее форм и тропов, к наполнению ее немногих уцелевших… форм нашим собственным… современным содержанием.
…Будучи всегда старше, чем писатель, язык обладает… колоссальной центробежной энергией, сообщаемой ему… всем лежащим впереди временем. И потенциал этот определяется не столько количественным составом нации, на нем говорящей, хотя и этим тоже, сколько качеством стихотворения, на нем сочиняемого. Достаточно вспомнить авторов греческой или римской античности, достаточно вспомнить Данте. Создаваемое сегодня по-русски или по-английски… гарантирует существование этих языков в течение следующего тысячелетия… Не станет меня, эти строки пишущего, не станет вас, их читающих, но язык, на котором они написаны и на котором вы их читаете, останется…»
Невозможно воспринять этот текст иначе, как с иронией. Трудно предположить, что он является чем-то иным, нежели издевательством. Мало того, он открыто перекликается с такими бессмертными трудами как «Марксизм и языкознание», «Майн Кампф» и «Эстетические отношения искусства к действительности» Чернышевского (а также несколько отжившими пассажами из «Государства» Платона). Не то, чтобы эти шедевры оставляли большой выбор, но я все же предпочитаю «прекрасное есть жизнь» Чернышевского такому перлу Бродского: «Искусство тем и замечательно, тем и отличается от жизни, что всегда бежит повторения». Правда, какие претензии можно предъявить к ядовитой шутке?
Разумеется, никому и в голову не приходило, что Бродский говорит всерьез. Или даже наполовину всерьез.
Но не ошибаемся ли мы?
Вот двенадцать социально-эстетических принципов Бродского. Приглядимся.
(1) Искусство, а не что-либо другое, превращает человека из общественного животного в личность. Там, где прошло искусство, вместо пошлых «согласия и единодушия» и «решимости к действию» появляются достойные вещи: «равнодушие и разноголосие», «невнимание и брезгливость».
(2) Язык и литература – вещи более древние и долговечные, чем любая форма общественной организации. Любая форма общественного устройства, любая система вообще есть «форма прошедшего времени, пытающаяся навязать себя настоящему (а зачастую и будущему)».
(3) Философия государства, его этика и эстетика – всегда "вчера"; язык, литература – "сегодня" или даже "завтра". Искусство и литература тем замечательны и отличаются от жизни, что не терпят повторения. Поэтому они часто оказываются впереди истории.
(4) «Только если мы решили, что "сапиенсу" пора остановиться в своем развитии, литературе следует говорить на языке народа. В противном случае народу следует говорить на языке литературы».
(5) Эстетика предшествует этике и ее предопределяет. Всякая новая эстетическая реальность уточняет для человека реальность этическую. Ибо эстетика – мать этики; понятия "хорошо" и "плохо" – понятия прежде всего эстетические, предваряющие категории "добра" и "зла". В этике не "все позволено" потому, что в эстетике не "все позволено", потому что количество цветов в спектре ограничено.
(6) Чем богаче эстетический опыт индивидуума, тем четче его нравственный выбор. Соответственно, «зло, особенно политическое, всегда плохой стилист». Поэтому утверждение Достоевского что "красота спасет мир" следует понимать вполне прагматически. Человек является существом эстетическим прежде, чем этическим. Поэтому литература, и в частности, поэзия – «видовая цель» человечества (то есть цель человека как биологического вида). Другого будущего, кроме очерченного искусством, у человека нет. Либо оно, либо прошлое.
(7) «Если для существования социального неравенства еще мыслимы какие-то чисто физические, материальные обоснования, для неравенства интеллектуального они немыслимы». Интеллектуальное равенство гарантировано нам от природы.
(8) Выбирать властителей следует на основании их читательского опыта. Человек, начитавшийся Диккенса, едва ли выстрелит в себе подобного во имя идеи. Под читательским опытом следует понимать именно чтение Диккенса, Стендаля, Достоевского, Флобера, Бальзака, Мелвилла и т.д., т.е. литературы, а не грамотность, не образование. «Грамотный-то, образованный-то человек вполне может, тот или иной политический трактат прочтя, убить себе подобного и даже испытать при этом восторг убеждения».
(9) Существуют преступления против литературы. Самое тяжкое из них – не предание книг костру, а пренебрежение книгами, их не-чтение. За преступление это человек расплачивается всей своей жизнью: если же преступление это совершает нация – она платит за это своей историей.
(10) Запад все еще находится там, где Россия находилась до 1917 года. Он живет в XIX веке и должен всячески остерегаться российских парадигм. В самой России XIX век закончился.
(11) Культура (мировая и, в первую очередь, российская) не прервалась благодаря заслугам поколения, к которому принадлежит Бродский. Его Нобелевская премия –признание заслуг этого поколения перед мировой культурой.
(12) Потенциал языка [и, соответственно, нации] определяется не столько количественным составом нации, на нем говорящей, сколько качеством стихотворений, на нем сочиняемых. Создаваемое сегодня по-русски или по-английски гарантирует существование этих языков в течение следующего тысячелетия. Не станет Бродского, эти строки пишущего, не станет его читателей, но язык, на котором они написаны, останется. С другой стороны, многие языков, видимо, не породили произведений, гарантирующих их существование.
Что на это можно сказать? Интеллектуальное равенство, гарантированное природой? Принудительное чтение литературной классики? Отчего, кстати, не обязательное сочинение стихов? Историческая расплата за невнимание к литературе XIX века, еще идущего на Западе? Эстетика, предопределяющая этику? Налицо редкий бред, никак не заслуживающий разбора. Самое ужасное: на деле зло нередко оказывается великолепным стилистом. Но для нас всего важнее следующее: народ должен говорить на языке литературы, а не наоборот!
Собственно, в этом и состоит страшное обвинение, выдвинутое Бродским против украинцев – они согрешили «против литературы». Он полагает, что «настоящей» литературы у них нет, поэтому, культурно отделяясь от России, они переходят в состояние народа нелитературного, «расплачивающегося историей», исключенного из нее. Хуже того, попытка Украины приблизиться к Западу есть осужденный им путь в прошлое, ибо там, в отличие от России, еще продолжается XIX век. Главное, независимая от России Украина не будет читать не только Достоевского, но и идущих с ним в одном пакете Диккенса, Стендаля, Флобера, Бальзака и Мелвилла, то есть дополняющих его англичан, французов и американцев. Отказавшись от русского языка, украинцы отказываются от высокой литературы. Иными словами, от всего хорошего и светлого. Остается только низкая литература – «брехня Тараса». Поэтому теперь им пристрелить человека – раз плюнуть.
Самое ужасное – находится простое объяснение и личной ревности. Бродский всерьез (увы, до некоторой степени справедливо) полагал себя спасителем распадающейся мировой культуры – через русскую поэзию, разумеется. Он, действительно, единолично построил литературный мост между Серебряным веком и Новым временем. Последний великий русский поэт? Быть может. Но именно поэтому измена русской литературе воспринималась им как измена ему лично, как сужение территории, где релевантны его (формально, и еще чьи-то, вспомним афоризм о поколении 40-х; на мой взгляд, нет никакого поколения, есть намек на собственную уникальность – ну, кто ему настоящий, равного масштаба современник?) культурные свершения.
Попросту, Украина не хочет «говорить на языке литературы»? Туды ее, в качель. Раком.
Дико. Неумно. Гениально.
Впрочем, это пустяк. Настоящий вопрос мы уже поднимали: всерьез он или нет? По-настоящему или по приколу? Никто точно не знает. Зато несомненно другое –серьезность у Бродского одна на два фронта. Именно, он серьезен (счастлив) в «украинском» стихотворении ровно в той же степени, что и в Нобелевской речи. И несерьезен (несчастлив) тоже. Пусть судят желающие. Или потомство.
Постскриптум
Стихотворение Бродского нередко сравнивают с пушкинским «Клеветникам России». Помните:
О чем шумите вы, народные витии?
Зачем анафемой грозите вы России?
Что возмутило вас? волнения Литвы?
Оставьте: это спор славян между собою,
Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,
Вопрос, которого не разрешите вы.
Уже давно между собою
Враждуют эти племена;
Не раз клонилась под грозою
То их, то наша сторона.
Кто устоит в неравном споре:
Кичливый лях, иль верный росс?
Славянские ль ручьи сольются в русском море?
Оно ль иссякнет? вот вопрос.
Зря сравнивают. Сравнение неверное, более того, неправомерное. Для Пушкина «славянский спор» – спор близких и равных о том, на чьей стороне история. Для Бродского (да и для Достоевского) Украина без России, всерьез или нет, – курица в борще. Нет никаких славян, нет общей славянской истории. Нет, видимо, и праславянского языка. Литва у Бродского – западноевропейская страна. А есть только (как в школе) русский язык – и русская литература. Без них у Украины («что ковыряться зря в рваных корнях глаголом!») нет исторического пути, нет будущего, нет даже настоящего. Хуже того, у нее нет Бродского. Поэтому когда он противоречит сам себе, предрекая украинцам в смертный час «строчки из Александра, а не брехню Тараса», он, подозреваю, имеет в виду не устаревшего и не сильно любимого Пушкина, а Иосифа Александровича Б., поэтического Александра Македонского, основателя империи. Подмены имени героя именем его отца, тем более, именем родовым, нередки в литературе. Правда, не совсем той, которую он призывает читать (и писать). Но ведь, черт побери, литература началась не в XIX веке.
4
Помните «органического одиночку» у АИС? Этот одиночка может увлекаться империями, но ему самому империя ни к чему, поскольку гражданин (да и патриот) он никакой. Но если Бродский не был патриотом Российской империи, откуда, все-таки, наезд на Украину?
Ответ на самом деле совсем прост. Самое забавное, он даже не нов. В содержательном плане он был сформулирован годами раньше, еще до распада СССР, но внимания на него никто не обратил.
Давайте заглянем в Нобелевскую лекцию Бродского, в которой он обнародовал нечто вроде собственной философско-эстетической теории.
Вот релевантная выжимка из нее. Цитирую:
«Будучи наиболее древней… формой частного предпринимательства, [искусство] вольно или невольно поощряет в человеке… его ощущение индивидуальности, уникальности, отдельности – превращая его из общественного животного в личность. Многое можно разделить: хлеб, ложе, убеждения, возлюбленную – но не стихотворение, скажем, Райнера Марии Рильке... За это-то и недолюбливают искусство… ревнители всеобщего блага, повелители масс, глашатаи исторической необходимости. Ибо там, где прошло искусство… они обнаруживают на месте ожидаемого согласия и единодушия – равнодушие и разноголосие, на месте решимости к действию – невнимание и брезгливость…
Язык и, думается, литература – вещи более древние, неизбежные, долговечные, чем любая форма общественной организации. Негодование, ирония или безразличие, выражаемое литературой по отношению к государству, есть… реакция постоянного, лучше сказать – бесконечного, по отношению к временному, ограниченному. По крайней мере, до тех пор пока государство позволяет себе вмешиваться в дела литературы, литература имеет право вмешиваться в дела государства. Политическая система, форма общественного устройства, как всякая система вообще, есть, по определению, форма прошедшего времени, пытающаяся навязать себя настоящему (а зачастую и будущему)…
Философия государства, его этика, не говоря уже о его эстетике – всегда "вчера"; язык, литература – всегда "сегодня" и часто… даже и "завтра"... Искусство вообще и литература в частности тем и замечательно, тем и отличается от жизни, что всегда бежит повторения... Вот почему оно часто оказывается… впереди истории…
На сегодняшний день чрезвычайно распространено утверждение, будто писатель, поэт в особенности, должен пользоваться в своих произведениях языком улицы, языком толпы. При всей своей кажущейся демократичности… утверждение это вздорно и представляет собой попытку подчинить искусство, в данном случае литературу, истории. Только если мы решили, что "сапиенсу" пора остановиться в своем развитии, литературе следует говорить на языке народа. В противном случае народу следует говорить на языке литературы. Всякая новая эстетическая реальность уточняет для человека реальность этическую. Ибо эстетика – мать этики; понятие "хорошо" и "плохо" – понятия прежде всего эстетические, предваряющие категории "добра" и "зла". В этике не "все позволено" потому, что в эстетике не "все позволено", потому что количество цветов в спектре ограничено…
…Человек со вкусом… менее восприимчив к повторам и ритмическим заклинаниям, свойственным любой форме политической демагогии. Дело не столько в том, что добродетель не является гарантией шедевра, сколько в том, что зло, особенно политическое, всегда плохой стилист. Чем богаче эстетический опыт индивидуума, чем тверже его вкус, тем четче его нравственный выбор, тем он свободнее – хотя, возможно, и не счастливее.
Именно в этом, скорее прикладном, чем платоническом смысле следует понимать замечание Достоевского, что "красота спасет мир", или высказывание Мэтью Арнольда, что "нас спасет поэзия"… В антропологическом смысле… человек является существом эстетическим прежде, чем этическим. Искусство поэтому… не побочный продукт видового развития, а ровно наоборот. Если тем, что отличает нас от прочих представителей животного царства, является речь, то литература, и в частности, поэзия, будучи высшей формой словесности, представляет собою, грубо говоря, нашу видовую цель.
Я далек от идеи поголовного обучения стихосложению и композиции; тем не менее, подразделение людей на интеллигенцию и всех остальных представляется мне неприемлемым. В нравственном отношении подразделение это подобно подразделению общества на богатых и нищих; но, если для существования социального неравенства еще мыслимы какие-то чисто физические, материальные обоснования, для неравенства интеллектуального они немыслимы. В чем-чем, а в этом смысле равенство нам гарантировано от природы…
Существование литературы подразумевает существование на уровне литературы – и не только нравственно, но и лексически. Если музыкальное произведение еще оставляет человеку возможность выбора между пассивной ролью слушателя и активной исполнителя, произведение литературы… обрекает его на роль только исполнителя…
По чьему бы образу и подобию мы не были созданы, нас уже пять миллиардов, и другого будущего, кроме очерченного искусством, у человека нет. В противоположном случае нас ожидает прошлое…
Я… не сомневаюсь, что, выбирай мы наших властителей на основании их читательского опыта, а не основании их политических программ, на земле было бы меньше горя. Мне думается, что потенциального властителя наших судеб следовало бы спрашивать прежде всего не о том, как он представляет себе курс иностранной политики, а о том, как он относится к Стендалю, Диккенсу, Достоевскому…
Потому что не может быть законов, защищающих нас от самих себя, ни один уголовный кодекс не предусматривает наказаний за преступления против литературы. И среди преступлений этих наиболее тяжким является не цензурные ограничения и т. п., не предание книг костру. Существует преступление более тяжкое – пренебрежение книгами, их не-чтение. За преступление это человек расплачивается всей своей жизнью: если же преступление это совершает нация – она платит за это своей историей…
…Я полагаю, что для человека, начитавшегося Диккенса, выстрелить в себе подобного во имя какой бы то ни было идеи затруднительнее, чем для человека, Диккенса не читавшего. И я говорю именно о чтении Диккенса, Стендаля, Достоевского, Флобера, Бальзака, Мелвилла и т.д., т.е. литературы, а не о грамотности, не об образовании. Грамотный-то, образованный-то человек вполне может, тот или иной политический трактат прочтя, убить себе подобного и даже испытать при этом восторг убеждения…
…Я хотел бы добавить, что русский опыт было бы разумно рассматривать как предостережение хотя бы уже потому, что социальная структура Запада… до сих пор аналогична тому, что существовало в России до 1917 года. (Именно этим, между прочим, объясняется популярность русского психологического романа XIX века на Западе и сравнительный неуспех современной русской прозы...) Одних только политических партий… накануне октябрьского переворота 1917 года в России существовало уж никак не меньше, чем существует сегодня в США или Великобритании. Иными словами, человек бесстрастный мог бы заметить, что в определенном смысле XIX век на Западе еще продолжается...
Тот факт, что не все прервалось, – по крайней мере в России, – есть в немалой мере заслуга моего поколения... И тот факт, что я стою здесь сегодня, есть признание заслуг этого поколения перед… мировой культурой. Оглядываясь назад, я могу сказать, что мы начинали на… пугающем своей опустошенностью месте, и что скорей интуитивно, чем сознательно, мы стремились именно к воссозданию эффекта непрерывности культуры, к восстановлению ее форм и тропов, к наполнению ее немногих уцелевших… форм нашим собственным… современным содержанием.
…Будучи всегда старше, чем писатель, язык обладает… колоссальной центробежной энергией, сообщаемой ему… всем лежащим впереди временем. И потенциал этот определяется не столько количественным составом нации, на нем говорящей, хотя и этим тоже, сколько качеством стихотворения, на нем сочиняемого. Достаточно вспомнить авторов греческой или римской античности, достаточно вспомнить Данте. Создаваемое сегодня по-русски или по-английски… гарантирует существование этих языков в течение следующего тысячелетия… Не станет меня, эти строки пишущего, не станет вас, их читающих, но язык, на котором они написаны и на котором вы их читаете, останется…»
Невозможно воспринять этот текст иначе, как с иронией. Трудно предположить, что он является чем-то иным, нежели издевательством. Мало того, он открыто перекликается с такими бессмертными трудами как «Марксизм и языкознание», «Майн Кампф» и «Эстетические отношения искусства к действительности» Чернышевского (а также несколько отжившими пассажами из «Государства» Платона). Не то, чтобы эти шедевры оставляли большой выбор, но я все же предпочитаю «прекрасное есть жизнь» Чернышевского такому перлу Бродского: «Искусство тем и замечательно, тем и отличается от жизни, что всегда бежит повторения». Правда, какие претензии можно предъявить к ядовитой шутке?
Разумеется, никому и в голову не приходило, что Бродский говорит всерьез. Или даже наполовину всерьез.
Но не ошибаемся ли мы?
Вот двенадцать социально-эстетических принципов Бродского. Приглядимся.
(1) Искусство, а не что-либо другое, превращает человека из общественного животного в личность. Там, где прошло искусство, вместо пошлых «согласия и единодушия» и «решимости к действию» появляются достойные вещи: «равнодушие и разноголосие», «невнимание и брезгливость».
(2) Язык и литература – вещи более древние и долговечные, чем любая форма общественной организации. Любая форма общественного устройства, любая система вообще есть «форма прошедшего времени, пытающаяся навязать себя настоящему (а зачастую и будущему)».
(3) Философия государства, его этика и эстетика – всегда "вчера"; язык, литература – "сегодня" или даже "завтра". Искусство и литература тем замечательны и отличаются от жизни, что не терпят повторения. Поэтому они часто оказываются впереди истории.
(4) «Только если мы решили, что "сапиенсу" пора остановиться в своем развитии, литературе следует говорить на языке народа. В противном случае народу следует говорить на языке литературы».
(5) Эстетика предшествует этике и ее предопределяет. Всякая новая эстетическая реальность уточняет для человека реальность этическую. Ибо эстетика – мать этики; понятия "хорошо" и "плохо" – понятия прежде всего эстетические, предваряющие категории "добра" и "зла". В этике не "все позволено" потому, что в эстетике не "все позволено", потому что количество цветов в спектре ограничено.
(6) Чем богаче эстетический опыт индивидуума, тем четче его нравственный выбор. Соответственно, «зло, особенно политическое, всегда плохой стилист». Поэтому утверждение Достоевского что "красота спасет мир" следует понимать вполне прагматически. Человек является существом эстетическим прежде, чем этическим. Поэтому литература, и в частности, поэзия – «видовая цель» человечества (то есть цель человека как биологического вида). Другого будущего, кроме очерченного искусством, у человека нет. Либо оно, либо прошлое.
(7) «Если для существования социального неравенства еще мыслимы какие-то чисто физические, материальные обоснования, для неравенства интеллектуального они немыслимы». Интеллектуальное равенство гарантировано нам от природы.
(8) Выбирать властителей следует на основании их читательского опыта. Человек, начитавшийся Диккенса, едва ли выстрелит в себе подобного во имя идеи. Под читательским опытом следует понимать именно чтение Диккенса, Стендаля, Достоевского, Флобера, Бальзака, Мелвилла и т.д., т.е. литературы, а не грамотность, не образование. «Грамотный-то, образованный-то человек вполне может, тот или иной политический трактат прочтя, убить себе подобного и даже испытать при этом восторг убеждения».
(9) Существуют преступления против литературы. Самое тяжкое из них – не предание книг костру, а пренебрежение книгами, их не-чтение. За преступление это человек расплачивается всей своей жизнью: если же преступление это совершает нация – она платит за это своей историей.
(10) Запад все еще находится там, где Россия находилась до 1917 года. Он живет в XIX веке и должен всячески остерегаться российских парадигм. В самой России XIX век закончился.
(11) Культура (мировая и, в первую очередь, российская) не прервалась благодаря заслугам поколения, к которому принадлежит Бродский. Его Нобелевская премия –признание заслуг этого поколения перед мировой культурой.
(12) Потенциал языка [и, соответственно, нации] определяется не столько количественным составом нации, на нем говорящей, сколько качеством стихотворений, на нем сочиняемых. Создаваемое сегодня по-русски или по-английски гарантирует существование этих языков в течение следующего тысячелетия. Не станет Бродского, эти строки пишущего, не станет его читателей, но язык, на котором они написаны, останется. С другой стороны, многие языков, видимо, не породили произведений, гарантирующих их существование.
Что на это можно сказать? Интеллектуальное равенство, гарантированное природой? Принудительное чтение литературной классики? Отчего, кстати, не обязательное сочинение стихов? Историческая расплата за невнимание к литературе XIX века, еще идущего на Западе? Эстетика, предопределяющая этику? Налицо редкий бред, никак не заслуживающий разбора. Самое ужасное: на деле зло нередко оказывается великолепным стилистом. Но для нас всего важнее следующее: народ должен говорить на языке литературы, а не наоборот!
Собственно, в этом и состоит страшное обвинение, выдвинутое Бродским против украинцев – они согрешили «против литературы». Он полагает, что «настоящей» литературы у них нет, поэтому, культурно отделяясь от России, они переходят в состояние народа нелитературного, «расплачивающегося историей», исключенного из нее. Хуже того, попытка Украины приблизиться к Западу есть осужденный им путь в прошлое, ибо там, в отличие от России, еще продолжается XIX век. Главное, независимая от России Украина не будет читать не только Достоевского, но и идущих с ним в одном пакете Диккенса, Стендаля, Флобера, Бальзака и Мелвилла, то есть дополняющих его англичан, французов и американцев. Отказавшись от русского языка, украинцы отказываются от высокой литературы. Иными словами, от всего хорошего и светлого. Остается только низкая литература – «брехня Тараса». Поэтому теперь им пристрелить человека – раз плюнуть.
Самое ужасное – находится простое объяснение и личной ревности. Бродский всерьез (увы, до некоторой степени справедливо) полагал себя спасителем распадающейся мировой культуры – через русскую поэзию, разумеется. Он, действительно, единолично построил литературный мост между Серебряным веком и Новым временем. Последний великий русский поэт? Быть может. Но именно поэтому измена русской литературе воспринималась им как измена ему лично, как сужение территории, где релевантны его (формально, и еще чьи-то, вспомним афоризм о поколении 40-х; на мой взгляд, нет никакого поколения, есть намек на собственную уникальность – ну, кто ему настоящий, равного масштаба современник?) культурные свершения.
Попросту, Украина не хочет «говорить на языке литературы»? Туды ее, в качель. Раком.
Дико. Неумно. Гениально.
Впрочем, это пустяк. Настоящий вопрос мы уже поднимали: всерьез он или нет? По-настоящему или по приколу? Никто точно не знает. Зато несомненно другое –серьезность у Бродского одна на два фронта. Именно, он серьезен (счастлив) в «украинском» стихотворении ровно в той же степени, что и в Нобелевской речи. И несерьезен (несчастлив) тоже. Пусть судят желающие. Или потомство.
Постскриптум
Стихотворение Бродского нередко сравнивают с пушкинским «Клеветникам России». Помните:
О чем шумите вы, народные витии?
Зачем анафемой грозите вы России?
Что возмутило вас? волнения Литвы?
Оставьте: это спор славян между собою,
Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,
Вопрос, которого не разрешите вы.
Уже давно между собою
Враждуют эти племена;
Не раз клонилась под грозою
То их, то наша сторона.
Кто устоит в неравном споре:
Кичливый лях, иль верный росс?
Славянские ль ручьи сольются в русском море?
Оно ль иссякнет? вот вопрос.
Зря сравнивают. Сравнение неверное, более того, неправомерное. Для Пушкина «славянский спор» – спор близких и равных о том, на чьей стороне история. Для Бродского (да и для Достоевского) Украина без России, всерьез или нет, – курица в борще. Нет никаких славян, нет общей славянской истории. Нет, видимо, и праславянского языка. Литва у Бродского – западноевропейская страна. А есть только (как в школе) русский язык – и русская литература. Без них у Украины («что ковыряться зря в рваных корнях глаголом!») нет исторического пути, нет будущего, нет даже настоящего. Хуже того, у нее нет Бродского. Поэтому когда он противоречит сам себе, предрекая украинцам в смертный час «строчки из Александра, а не брехню Тараса», он, подозреваю, имеет в виду не устаревшего и не сильно любимого Пушкина, а Иосифа Александровича Б., поэтического Александра Македонского, основателя империи. Подмены имени героя именем его отца, тем более, именем родовым, нередки в литературе. Правда, не совсем той, которую он призывает читать (и писать). Но ведь, черт побери, литература началась не в XIX веке.
